Неточные совпадения
Одессу звучными стихами
Наш друг Туманский описал,
Но
он пристрастными
глазамиВ то время на нее взирал.
Приехав,
он прямым поэтом
Пошел бродить
с своим лорнетом
Один над морем — и потом
Очаровательным пером
Сады одесские прославил.
Всё хорошо, но дело в том,
Что степь нагая там кругом;
Кой-где недавный труд заставил
Младые ветви в знойный день
Давать насильственную тень.
Хранили многие страницы
Отметку резкую ногтей;
Глаза внимательной девицы
Устремлены на
них живей.
Татьяна видит
с трепетаньем,
Какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражен,
В чем молча соглашался
он.
На
их полях она встречает
Черты
его карандаша.
Везде Онегина душа
Себя невольно выражает
То кратким словом, то крестом,
То вопросительным крючком.
И что ж?
Глаза его читали,
Но мысли были далеко;
Мечты, желания, печали
Теснились в душу глубоко.
Он меж печатными строками
Читал духовными
глазамиДругие строки. В них-то
онБыл совершенно углублен.
То были тайные преданья
Сердечной, темной старины,
Ни
с чем не связанные сны,
Угрозы, толки, предсказанья,
Иль длинной сказки вздор живой,
Иль письма девы молодой.
Однообразный и безумный,
Как вихорь жизни молодой,
Кружится вальса вихорь шумный;
Чета мелькает за четой.
К минуте мщенья приближаясь,
Онегин, втайне усмехаясь,
Подходит к Ольге. Быстро
с ней
Вертится около гостей,
Потом на стул ее сажает,
Заводит речь о том, о сем;
Спустя минуты две потом
Вновь
с нею вальс
он продолжает;
Все в изумленье. Ленский сам
Не верит собственным
глазам.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору,
он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу,
с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее,
с узелком в руке, и, еще раз окинувши все
глазами, как бы
с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.
— Как
он может этак, знаете, принять всякого, наблюсти деликатность в своих поступках, — присовокупил Манилов
с улыбкою и от удовольствия почти совсем зажмурил
глаза, как кот, у которого слегка пощекотали за ушами пальцем.
Дамы наперерыв принялись сообщать
ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили
его совершенно
с толку, так что сколько ни продолжал
он стоять на одном и том же месте, хлопать левым
глазом и бить себя платком по бороде, сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять.
Странное дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно было в
них возбуждено; оттого ли, что в самых
глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! — это слово, производящее такие чудеса над русским человеком, — то ли, другое ли, но юноша
с самого начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно было показать бóльшую силу души.
Взобравшись узенькою деревянною лестницею наверх, в широкие сени,
он встретил отворявшуюся со скрипом дверь и толстую старуху в пестрых ситцах, проговорившую: «Сюда пожалуйте!» В комнате попались всё старые приятели, попадающиеся всякому в небольших деревянных трактирах, каких немало выстроено по дорогам, а именно: заиндевевший самовар, выскобленные гладко сосновые стены, трехугольный шкаф
с чайниками и чашками в углу, фарфоровые вызолоченные яички пред образами, висевшие на голубых и красных ленточках, окотившаяся недавно кошка, зеркало, показывавшее вместо двух четыре
глаза, а вместо лица какую-то лепешку; наконец натыканные пучками душистые травы и гвоздики у образов, высохшие до такой степени, что желавший понюхать
их только чихал и больше ничего.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула
глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал
он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в силу такого неповорота редко глядел на того,
с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Манилов отвечал, что за Павла Ивановича всегда готов
он ручаться, как за самого себя, что
он бы пожертвовал всем своим имением, чтобы иметь сотую долю качеств Павла Ивановича, и отозвался о
нем вообще в самых лестных выражениях, присовокупив несколько мыслей насчет дружбы уже
с зажмуренными
глазами.
— Константин Федорович! Платон Михайлович! — вскрикнул
он. — Отцы родные! вот одолжили приездом! Дайте протереть
глаза! Я уж, право, думал, что ко мне никто не заедет. Всяк бегает меня, как чумы: думает — попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович! Вижу — сам всему виной! Что делать? свинья свиньей зажил. Извините, господа, что принимаю вас в таком наряде: сапоги, как видите,
с дырами. Да чем вас потчевать, скажите?
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда
он рассматривал общество, и следствием этого было то, что
он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора
с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым
глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали
его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Если и случалось
ему проходить
их даже в блистательном и облагороженном виде,
с лакированными полами и столами,
он старался пробежать как можно скорее, смиренно опустив и потупив
глаза в землю, а потому совершенно не знает, как там все благоденствует и процветает.
Уже стул, которым
он вздумал было защищаться, был вырван крепостными людьми из рук
его, уже, зажмурив
глаза, ни жив ни мертв,
он готовился отведать черкесского чубука своего хозяина, и бог знает чего бы ни случилось
с ним; но судьбам угодно было спасти бока, плеча и все благовоспитанные части нашего героя.
Он улыбался заманчиво, был белокур,
с голубыми
глазами.
Наконец Манилов поднял трубку
с чубуком и поглядел снизу
ему в лицо, стараясь высмотреть, не видно ли какой усмешки на губах
его, не пошутил ли
он; но ничего не было видно такого, напротив, лицо даже казалось степеннее обыкновенного; потом подумал, не спятил ли гость как-нибудь невзначай
с ума, и со страхом посмотрел на
него пристально; но
глаза гостя были совершенно ясны, не было в
них дикого, беспокойного огня, какой бегает в
глазах сумасшедшего человека, все было прилично и в порядке.
И в самом деле, Селифан давно уже ехал зажмуря
глаза, изредка только потряхивая впросонках вожжами по бокам дремавших тоже лошадей; а
с Петрушки уже давно невесть в каком месте слетел картуз, и
он сам, опрокинувшись назад, уткнул свою голову в колено Чичикову, так что тот должен был дать ей щелчка.
— Куда? куда? — воскликнул хозяин, проснувшись и выпуча на
них глаза. — Нет, государи, и колеса приказано снять
с вашей коляски, а ваш жеребец, Платон Михайлыч, отсюда теперь за пятнадцать верст. Нет, вот вы сегодня переночуйте, а завтра после раннего обеда и поезжайте себе.
«Я бы
ему простил, — говорил Тентетников, — если бы эта перемена происходила не так скоро в
его лице; но как тут же, при моих
глазах, и сахар и уксус в одно и то же время!»
С этих пор
он стал замечать всякий шаг.
В продолжение этого времени
он имел удовольствие испытать приятные минуты, известные всякому путешественнику, когда в чемодане все уложено и в комнате валяются только веревочки, бумажки да разный сор, когда человек не принадлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте, видит из окна проходящих плетущихся людей, толкующих об своих гривнах и
с каким-то глупым любопытством поднимающих
глаза, чтобы, взглянув на
него, опять продолжать свою дорогу, что еще более растравляет нерасположение духа бедного неедущего путешественника.
Слезы вдруг хлынули ручьями из
глаз его.
Он повалился в ноги князю, так, как был, во фраке наваринского пламени
с дымом, в бархатном жилете
с атласным галстуком, новых штанах и причесанных волосах, изливавших чистый запах одеколона.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла
с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу,
с тем чтобы прогуляться,
с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что
он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает
с лица
его;
он силится припомнить, что позабыл
он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при
нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет
ему в уши, что
он позабыл что-то.
— Как же, пошлем и за
ним! — сказал председатель. — Все будет сделано, а чиновным вы никому не давайте ничего, об этом я вас прошу. Приятели мои не должны платить. — Сказавши это,
он тут же дал какое-то приказанье Ивану Антоновичу, как видно
ему не понравившееся. Крепости произвели, кажется, хорошее действие на председателя, особливо когда
он увидел, что всех покупок было почти на сто тысяч рублей. Несколько минут
он смотрел в
глаза Чичикову
с выраженьем большого удовольствия и наконец сказал...
Маленькая горенка
с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето, отец, больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке,
с пером в руках, чернилами на пальцах и даже на губах, вечная пропись перед
глазами: «не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха
его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального
его детства, о котором едва сохранил
он бледную память.
А между тем появленье смерти так же было страшно в малом, как страшно
оно и в великом человеке: тот, кто еще не так давно ходил, двигался, играл в вист, подписывал разные бумаги и был так часто виден между чиновников
с своими густыми бровями и мигающим
глазом, теперь лежал на столе, левый
глаз уже не мигал вовсе, но бровь одна все еще была приподнята
с каким-то вопросительным выражением.
— Как вы ни выхваляйте и ни превозносите
его, — говорила она
с живостью, более нежели обыкновенною, — а я скажу прямо, и
ему в
глаза скажу, что
он негодный человек, негодный, негодный, негодный…
Потянувши впросонках весь табак к себе со всем усердием спящего,
он пробуждается, вскакивает, глядит, как дурак, выпучив
глаза, во все стороны, и не может понять, где
он, что
с ним было, и потом уже различает озаренные косвенным лучом солнца стены, смех товарищей, скрывшихся по углам, и глядящее в окно наступившее утро,
с проснувшимся лесом, звучащим тысячами птичьих голосов, и
с осветившеюся речкою, там и там пропадающею блещущими загогулинами между тонких тростников, всю усыпанную нагими ребятишками, зазывающими на купанье, и потом уже наконец чувствует, что в носу у
него сидит гусар.
Я
ему в
глаза это говорил: «Вы, говорю,
с нашим откупщиком первые мошенники!» Смеется, бестия, поглаживая бороду.
— Спутать, спутать, — и ничего больше, — отвечал философ, — ввести в это дело посторонние, другие обстоятельства, которые запутали <бы> сюда и других, сделать сложным — и ничего больше. И там пусть приезжий петербургский чиновник разбирает. Пусть разбирает, пусть
его разбирает! — повторил
он, смотря
с необыкновенным удовольствием в
глаза Чичикову, как смотрит учитель ученику, когда объясняет
ему заманчивое место из русской грамматики.
И вдруг предстал в
его мыслях, как живой,
его ни
с кем не сравненный, чудесный воспитатель, никем не заменимый Александр Петрович, — и в три ручья потекли вдруг слезы из
глаз его.
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто ни аза не знает, да ведет себя похвально; а в ком я вижу дурной дух да насмешливость, я тому нуль, хотя
он Солона заткни за пояс!» Так говорил учитель, не любивший насмерть Крылова за то, что
он сказал: «По мне, уж лучше пей, да дело разумей», — и всегда рассказывавший
с наслаждением в лице и в
глазах, как в том училище, где
он преподавал прежде, такая была тишина, что слышно было, как муха летит; что ни один из учеников в течение круглого года не кашлянул и не высморкался в классе и что до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.
Под окном, в толпе народа, стоял Грушницкий, прижав лицо к стеклу и не спуская
глаз с своей богини; она, проходя мимо, едва приметно кивнула
ему головой.
Грушницкий следил за нею, как хищный зверь, и не спускал ее
с глаз: бьюсь об заклад, что завтра
он будет просить, чтоб
его кто-нибудь представил княгине. Она будет очень рада, потому что ей скучно.
В эту минуту я встретил ее
глаза: в
них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль меня! Сострадание — чувство, которому покоряются так легко все женщины, — впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеянна, ни
с кем не кокетничала, — а это великий признак!
Войдя в залу, я спрятался в толпе мужчин и начал делать свои наблюдения. Грушницкий стоял возле княжны и что-то говорил
с большим жаром; она
его рассеянно слушала, смотрела по сторонам, приложив веер к губкам; на лице ее изображалось нетерпение,
глаза ее искали кругом кого-то; я тихонько подошел сзади, чтоб подслушать
их разговор.
Приезд
его на Кавказ — также следствие
его романтического фанатизма: я уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни
он говорил
с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что
он едет не так, просто, служить, но что ищет смерти, потому что… тут,
он, верно, закрыл
глаза рукою и продолжал так: «Нет, вы (или ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас! Поймете ли вы меня?..» — и так далее.
— Благородный молодой человек! — сказал
он,
с слезами на
глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай
их после этого в порядочный дом! Слава Богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности до поры до времени, — продолжал
он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю, что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.
На лице ее не было никаких признаков безумия; напротив,
глаза ее
с бойкою проницательностью останавливались на мне, и эти
глаза, казалось, были одарены какою-то магнетическою властью, и всякий раз
они как будто бы ждали вопроса.
Грушницкий стоял передо мною, опустив
глаза, в сильном волнении. Но борьба совести
с самолюбием была непродолжительна. Драгунский капитан, сидевший возле
него, толкнул
его локтем;
он вздрогнул и быстро отвечал мне, не поднимая
глаз...
Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет
глаз? Долго я глядел на
него с невольным сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам
его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как
оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и
с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…
Наружность поручика Вулича отвечала вполне
его характеру. Высокий рост и смуглый цвет лица, черные волосы, черные проницательные
глаза, большой, но правильный нос, принадлежность
его нации, печальная и холодная улыбка, вечно блуждавшая на губах
его, — все это будто согласовалось для того, чтоб придать
ему вид существа особенного, не способного делиться мыслями и страстями
с теми, которых судьба дала
ему в товарищи.
Грушницкий целый вечер преследовал княжну, танцевал или
с нею, или vis-а-vis;
он пожирал ее
глазами, вздыхал и надоедал ей мольбами и упреками. После третьей кадрили она
его уж ненавидела.
Она призадумалась, не спуская
с него черных
глаз своих, потом улыбнулась ласково и кивнула головой в знак согласия.
Он взял ее руку и стал ее уговаривать, чтоб она
его поцеловала; она слабо защищалась и только повторяла: «Поджалуста, поджалуста, не нада, не нада».
Он стал настаивать; она задрожала, заплакала.
Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли всю ее мебель. На стене ни одного образа — дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив
его, стал раскладывать вещи, поставив в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке, казак свою на другой; через десять минут
он захрапел, но я не мог заснуть: передо мной во мраке все вертелся мальчик
с белыми
глазами.
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж
с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла
глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал
он, взяв ее за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!..
Видно, я очень переменилась в лице, потому что
он долго и пристально смотрел мне в
глаза; я едва не упала без памяти при мысли, что ты нынче должен драться и что я этому причиной; мне казалось, что я сойду
с ума… но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься жив: невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно!
—
Он стал стучать в дверь изо всей силы; я, приложив
глаз к щели, следил за движениями казака, не ожидавшего
с этой стороны нападения, — и вдруг оторвал ставень и бросился в окно головой вниз.
— В первый раз, как я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, — когда
он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами летели из-под копыт
его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и
с тех пор все мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел я
с презрением, стыдно было мне на
них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя, просиживал я на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой
с своей стройной поступью,
с своим гладким, прямым, как стрела, хребтом;
он смотрел мне в
глаза своими бойкими
глазами, как будто хотел слово вымолвить.
Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из
них никто ничего умнее этого не сказал.
С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в
глаза, как делали римские авгуры, [Авгуры — жрецы-гадатели в Древнем Риме.] по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились, довольные своим вечером.